Татьяна Замировская: ни один музыкант не может мне сказать спасибо

Проект «Грамадзянская журналiстыка»

 

Музыкальный критик и писательница Татьяна Замировская была и остается одним из самых заметных журналистов Беларуси на протяжении последних полутора десятков лет. Три года назад она уехала в Америку, где окончила магистерскую программу в знаменитом Bard College. Сейчас живет в Нью-Йорке, сосредоточившись на занятиях литературой и эссеистикой.

Image

— Что для вас музыкальная критика и почему именно ей вы решили заниматься? Чувствуете ли вы себя востребованной в данной сфере?

— Кажется, я этим уже не занимаюсь. Наверное, это самые драматичные вопросы моей жизни: что для меня музыкальная критика и почему я этим занималась? Возможно, это была ошибка — выбор музыкальной журналистики. Вначале я хотела профессионально заниматься музыкой, потом хотела заниматься писательством, и в результате решила, что музыкальная журналистика — идеальный способ это объединить. Что оказалось неправдой. А потом через этот жанр я пыталась разобраться с тем, как вообще работает творчество — полагала, что музыканты мне смогут что-то объяснить.

Был замечательный период, когда я работала в «Музыкальной газете» — мне до сих пор время от времени говорят «мы выросли на ваших статьях в Музыкалке»! Меня вдохновляла мотивация делиться любимой музыкой со всеми и пытаться ее интерпретировать через текст.

Потом я стала работать в «Белгазете» и мотивация сдвинулась — хотелось анализировать абсурд, безумие и хаос нашего культурного пространства. Я писала репортажи с фестивалей шансона и «Песни года», про «Евровидение» и «Славянский базар». До сих пор очень горжусь своим заголовком «Славянский Bizae». Теперь, после того, как уехала в Нью-Йорк, Саша Чернухо в похожем жанре бытописания апокалипсиса пишет для Onliner.by, получается настоящий сад земных наслаждений, и я очень люблю его читать. То есть, этот жанр безусловно нужен и полезен, как мне кажется.

А в контексте именно белорусской музкритики всё, что я сделала, как-то не пошло на пользу никому. Музыкантам в основном не нравилось, как и что я пишу. Много было ужасных отзывов и неприятных историй. Этот опыт я вспоминаю как тотальную неудачу. Я как-то не поучаствовала ни в чем, ничего не сделала для белорусской музыки, ни один музыкант не может мне сказать: спасибо, вы мне помогли. Я просто создавала тексты, старалась делать их странными и творческими. Сделала пару классных интервью с Сергеем Михалком, пообщалась лично со всеми своими кумирами юности, написала кучу гонзо-репортажей.

Но в целом это был индивидуальный творческий проект, а не работа на пользу белорусской музыке, к огромному моему сожалению. Хорошо еще, что мне почти ни за что не стыдно!

Я думаю когда-нибудь написать книгу в духе «как это — быть музыкальным критиком-женщиной в постсоветской тоталитарной стране в девяностые и нулевые». Но при ее создании ориентироваться не на имитацию исторической правды, а на реконструкцию персональной памяти. Написать что-то вроде провального мемуара. Мне скажут: эй, все было не так, как ты пишешь. Но на самом деле всё действительно было не так. Я проходная фигура, наблюдатель, и всегда им была, и надо это использовать. Меня нигде на самом деле не было, но я все равно получаюсь каким-то говорящим свидетелем.

— Существуют ли критерии, определяющие наличие или отсутствие музыкального вкуса?

— Я до сих пор не определилась с тем, что такое музыкальный вкус. Отсутствие вкуса — тут критерии есть. Это когда не отличаешь пошлость от сентиментальности, например. Или, скажем, когда не чувствуешь, что любимый музыкант испортился, стал уже не тот. Или когда тебе не нравится что-то только потому, что оно странное и незнакомое. Возможно, вкус — это внутренняя работа над деконструкцией смысла, осознанное слушание, натренированное восприятие, любознательность к новому и уважение к старому.

— Какой из увиденных вами концертов вам запомнился больше всего? Идеальный концерт — это...?

— Из последних — Патти Смит в Центральном парке Нью-Йорка на лужайке ночью. Концерт был на летней танцплощадке за деньги, но безбилетники рассыпались по холмам вокруг танцплощадки, и это было невероятно красиво: лежишь, смотришь на звезды и самолеты, собаки подбегают и заглядывают тебе в лицо.

Концерт The Who в Бруклине — я мечтала об этом с 15 лет, и они сейчас такие же крутые, как в 60-х, серьезно. Презентация нового альбома Arcade Fire в Madison Square Garden — они умудрились сделать стадионный концерт на маленьком боксерском ринге, работая с огромной толпой как с клубной аудиторией, и, действительно, был эффект чуть ли ни личного контакта. На сцену-ринг и со сцены они проталкивались сквозь толпу вместе с нью-орлеанским марширующим биг-бэндом.

Магнетические Gang Gang Dance на крыше галереи в Челси — флэшбэк того, как я услышала их впервые девять лет назад в Проспект Парке в Бруклине. Psychic TV в Вильямсбурге с презентацией альбома Alienist — потрясающая энергетика, и там действительно замешана какая-то магия.

Очень хочу, чтобы Дженезис Пи-Орридж поборол свою чертову лейкемию и устроил еще тысячу таких же концертов.

Что из прошлого запомнилось: наверное, The Cure в Будапеште в 2002 году. Каждый человек на всю жизнь запоминает свой первый концерт The Cure. Три часа кромешного дождя и музыки, все мокрые, счастливые.

Еще я помню все свои концерты Porcupine Tree и Стивена Уилсона (Варшава, Краков, Москва, Москва, Варшава, Нью-Йорк, снова Нью-Йорк) — мало кто работает с пространством и временем на сцене так, как он. На одном из своих нью-йорских концертов он полностью потерял голос и отыграл великолепное двухчасовое шоу, ни сказав ни слова. Я знаю, что такого не бывает, но оно было.

Еще запомнился концерт Питера Кристоферсона — успела увидеть его, задать все важные вопросы, обняться и сфотографироваться с ним. У меня от волнения от встречи с кумиром во время концерта началась такая мигрень, что я чуть не умерла. Но не умерла. А Кристоферсон умер, где-то через год.

Еще запомнился концерт Пола Маккартни в Киеве — тоже три часа восторга и слез, и проливной дождь. Рядом со мной стоял Саакашвили в трениках, это была фан-зона. У меня ощущение, что для того, чтобы концерт навсегда запомнился, на нем надо стоять по пояс в воде.

А идеальный концерт — это любой концерт группы «Хамерман Знищуе Вируси».

Последние треки вашего плейлиста?

— MGMT — Little Dark Age, Belle And Sebastian — We Were Beautiful, Genesis P-Oidge and Cotton Ferox — Searching For Substance.

— Пробовали ли вы писать произведения на белорусском языке и чувствуете ли себя частью современного белорусского литературного процесса?

— Конечно, чувствую. Только вот, кажется, больше этого не чувствует никто. Я решила не думать об этом еще тогда, когда проиграла, назовем это так, в конкурсе молодых писателей имени Короткевича в 2005 году — из-за того, что прислала тексты на русском.

Писать литературу на белорусском я пробовала, конечно. Может быть, от обиды. Но не продолжила, потому что это выглядело для меня манипулятивно, будто я делаю это специально, чтобы влиться в тусовку, в процесс. А мне нужна была высокая, благородная мотивация. То есть, она была, безусловно, но я себе не верила и уличала сама себя в спекулятивности.

На самом деле, у меня еще не оформилось высказывание, для которого белорусский — единственная форма; сейчас мне интересен разъятый и несовершенный афатичный русский, избавленный от тоталитарности. Мне нравится думать, что мы, белорусы, как бы апроприировали его в отместку за все.

Чтобы «быть частью процесса», необходимо отображать то, что происходит в обществе, физические какие-то, объемные штуки. А я как бы отображаю метафизику: по моим не-журналистским текстам смутно заметно, что я связана с Беларусью. Но если я буду форсировать в них географичность или национальные маркеры — метафизика будет осыпаться.

Это осознанный выбор; разработка тематики, которая меня сейчас интересует, дается ценой выключенности из процесса. А может, язык тут и ни при чем. Я и в контексте журналистики никогда не чувствовала себя частью белорусского медиаполя или частью белорусской музыкальной критики. В общем, всюду в стороне постояла, никогда и нигде целиком.

Вот самый травматичный пример, кстати: как-то один популярный белорусский поэт узнал, что я проработала семь лет на негосударственном белорусскоязычном радио, и начал смеяться надо мной: что, правда? серьезно? А потом сказал: «Нет, ну просто реально неожиданно: Замировская и это радио; казалось бы, что у них может быть общего?» Потом я поняла, что он был прав: когда мой проект на радио закрыли, мне забыли об этом сказать, и я еще целый месяц присылала туда свои подкасты, хотя они уже не шли в эфир. И только темные дубравы Беловежской пущи слышали мою передачу-призрак.

— Пробовали ли вы себя в драматургии, и видите ли возможность постановки своих рассказов на театральной сцене или воплощенными в кинематографе?

— По моей пьесе «Ограбление» прекрасный украинский режиссер Михаил Лукьяненко снял крутую короткометражку.

 

Последние года два я пишу очень кинематографичные объемные новеллы, которые легко превратить в фильмы или пьесы. Было бы здорово, если бы это кому-то показалось интересным.

— Вы окончили недавно магистратуру в Bard College? Чем отличается образовательный процесс в Беларуси от американского? Как этот опыт повлиял на вас и ваше творчество?

— Про сам процесс не знаю — я не училась тут по-человечески: от высшей школы до бакалавриата и магистратуры. Я окончила экспериментальную магистерскую программу, придуманную в начале 80-х знаменитыми в независимой киноиндустрии братьями Адольфасом и Йонасом Мекасами на базе Bard College, где Адольфас возглавлял факультет кино. Она отличается от американского образования, пожалуй, сильнее, чем американское образование от белорусского. Там сессия — летом, и каждый учится по индивидуальной программе; преподают состоявшиеся известные художники, а коммуникация построена на серии бесконечных studio visits, критике и обсуждениях — то есть, никакой теории, только самоотверженная круглосуточная практика.

Поверхностные выводы о том, как отличается американское liberal arts образование от нашего гуманитарного, у меня пока что такие:

- колледжи в большинстве своем левые и лево-либеральные;

- больше взаимодействия и взаимозависимости с профессорами, которых могут уволить после плохой его эвалюации студентами;

- самостоятельность и личная ответственность за процесс: образование в США — это роскошь, привилегия, и вложение в будущее, поэтому студенты намного более мотивированы.

— В одной из статей вы пишете, что «дом — это место, где ничего не меняется». А что именно создает это ощущение постоянства, неизменности? Где вы ощущаете себя дома?

— Теперь мне кажется, что дом — это любое пространство, где человек максимально чувствовал себя самим собой в определенный момент времени. Я недавно показывала друзьям Bard College; мы приехали в горы в штате Нью-Йорк, где он расположен, я вышла из машины, и меня натурально оглушило: я снова дома! Оказывается, теперь у меня есть еще одна точка, где дом. Там может измениться всё, но чувство, что я «на месте и в полной комплектации», будет отныне возникать там всегда.

— Чувствуете ли вы связь с Беларусью на расстоянии?

— Пожалуй, чрезмерную. Друзья говорят мне, что надо бы поменьше.

 

Loading...

Обсудим?


Naviny.by
 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Курсы валют

Внимание! Опрос!

Какие жанры кинофильмов Вам больше нравятся?
 

Календарь событий

123

Отправить SMS


Реклама